Лого

Читайте также:

Он был тронут преданностью и откровенностью своего ученика, но была у этой улыбки и другая причина: Юго не понимал и не мог понять, что опасения его совершенно беспочвенны...

   

-- Их радость будет моей радостью. Пусть дети рвут цветы все лето". „Но... только маленькие дети, -- прибавил я, подумав, -- и притом они должны рвать с дальнего конца"...

   

Fouquet raised his head, and a flash gleamed from his eyes. "Are you sure of what you say?" cried he."Here is the proof, monseigneur...

   

Другие книги автора:

«Очерк жизни Эдгара По»

«The Swamp»

«The Three Legends»

«The Birth of Love»

«The Self-Uncrowned»

Все книги


Поиск по библиотеке:

Ваши закладки:

Обратите внимание: для Вашего удобства на сайте функционирует уникальная система установки «закладок» в книгах. Все книги автоматически «запоминают» последнюю прочтённую Вами страницу, и при следующем посещении предлагают начать чтение именно с неё.

Коррекция ошибок:

На нашем сайте работает система коррекции ошибок .
Пожалуйста, выделите текст, содержащий орфографическую ошибку и нажмите Ctrl+Enter. Письмо с текстом ошибки будет отправлено администратору сайта.

Без русла



Константин Бальмонт

Без русла

Три года тому назад я уехал из Москвы и через Эстонию приехал в
Германию, а оттуда во Францию. Выехать из Москвы, увозя с собой семью, - три
женские существа, приговоренные докторами и голодом к смерти, - было очень
трудно, почти невозможно. Мне, однако, это удалось, как удалось и
Кусевицкому с женой. Мы ехали в одном поезде. Тогда еще не выпускали за
границу никого, кроме своих. А ни Кусевицкий, ни я, мы своими не были. Наш
отъезд был некоторым чудом, и как чудо мы его воспринимали. В Нарве мы еще
чувствовали себя уехавшими, или, вернее, впервые поняли, с чувством
безмерной тяжести, спавшей с плеч что мы в преддверии Европы.
Ревель - хоть и эстонский, все же и такой русский, по крайней мере три
года тому назад, показался мне обетованным городом, именно в том смысле, в
каком я когда-то радовался первому европейскому городу, в который я попадал
покинув Москву или Петербург времен ныне исчезнувшего царизма. Какая ирония
судьбы. Я дважды был изгнанником при старом порядке. В 1902-м году за стихи
о Маленьком султане я, без своего желания, провел год в Европе; и после
революции 1905-го года, после написания и опубликования книги революционных
стихов "Песни мстителя", я провел вне России, без своего на то желания, семь
лет. Я, считавшийся и бывший революционером, снова, в третий раз, после
того, как в России осуществилась революция, живу три года в Европе, без
малейшего к тому желания. Изгнанник ли я? Вероятно, а впрочем, я и не знаю.
Я не бежал, я уехал. Я уехал на полгода и не вернулся. Зачем бы я вернулся?
Чтобы снова молчать как писатель, ибо печатать то, что я пишу, в теперешней
Москве нельзя, и чтоб снова видеть, как несмотря на все мои усилия, несмотря
на все мои заботы, мои близкие умирают от голода и холода? Нет, я этого не
хочу. Но нет дня, когда бы я не тосковал о России, нет часа, когда бы я не
порывался вернуться. И когда мне говорят мои близкие и мои друзья, что той
России, которую я люблю, которую я целую жизнь любил, все равно сейчас нет,
мне эти слова не кажутся убедительными. Россия всегда есть Россия,
независимо от того, какое в ней правительство, независимо от того, что в пей
делается, и какое историческое бедствие или заблуждение получило на время
верх и неограниченное господство. Я поэт. Я не связан. Я полон беспредельной
любви к миру и к моей матери, которая называется Россия.
Там, в родных местах, так же, как в моем детстве и в юности, цветут
купавы на болотных затонах, и шуршат камыши, сделавшие меня своим шелестом,
своим вещим шепотом тем поэтом, которым я стал, которым я был, которым я
буду, которым я умру. Там, в родных моих лесах, слышно ауканье, и я люблю
его больше, чем блестящую музыку мировых гениев, поют соловьи, над полями
возносятся, рассыпая ожерелья солнечных песен, жаворонки. Там везде говорят
по-русски; это язык моего отца и моей матери, это язык моей няни, моего
детства, моей первой любви, почти всех моих любвей, почти всех мгновений
моей жизни, которые вошли в мое прошлое, как неотъемлемое свойство, как
основа моей личности. Там говорят "до свиданья", "милый", "прощай", "люблю",
и на лесной опушке кличет эхо, которое откликалось мне, когда еще мир
казался добрым и вся жизнь казалась тайной.
Ах, мне тяжело. Мне душно от того воздуха, которым дышат изгнанники,
косо смотрящие друг на друга и вечно друг друга подозревающие, совсем так
же, как подозревают друг друга люди и там, в родных моих местах, в
обезумленных, в обездоленных, в измененных. Мне душно и от воздуха летнего
Парижа, где я никому не нужен и ничто для меня не нужно.
Не думайте, что я зову кого-нибудь из уехавших или бежавших, из
уехавших и оставшихся, из спасшихся от тяжелых мучений, может быть, смерти,
- очертя голову, вернуться в теперешнюю Россию, где право растоптано, где
слово несвободно, где нет первооснов человеческой справедливости. Нет, я
говорю только о себе, и да будет же мне, хоть здесь в пустыне, даровано
безраздельное право быть собой, быть поэтом, чувствовать иначе, чем другие,
и иначе мыслить, и иначе поступать. Я говорю только о себе и не делаю
никаких общих выводов.
Здесь, в свободной, будто бы свободной, Европе я чувствую себя душевно
таким же связанным, каким я чувствовал себя в последний год в Москве, где я
жил бок о бок с навязавшимися мне жильцами, нагло распоряжавшимися в моей
квартире, где я голодал, где я говорил иногда моей девочке, бессильной
заснуть: "не плачь: завтра, быть может, мы победим". Моя девочка стала за
эти три года красивой девушкой, живой и остроумной. Я уже не говорю ей, - за
ненадобностью, - таких утешений, а когда подходит нужда, - она все же не
такая острая, - и если нет денег на настоящий обед, можно сварить суп из
старого недоеденного хлеба. Но здесь мне тоже нужно произносить и перед ней,
и перед другими близкими, и перед близкими-далекими, и перед самим собой
много разных утешений, в которые не веришь и которые не оправдываются.
Основное остается, как правило жизни каждого дня и каждого нового тяжелого
месяца. Это основное: я на чужбине, я вне действительной связи с душой
здешней жизни, и я вне действительной связи с моей Матерью, с моей Родиной,
хоть от меня туда, и оттуда до меня доходят веяния души, доходит голос
сердца, которое бьется, еще живо, не умерло, но бьется тяжело, с мучением,
которому исхода не вижу. И вот, чем дальше иду я по дорогам чужбины, тем
слабее моя связь с моей родиной, и тем чаще я спрашиваю себя с горечью: по
лучше ли быть мне в тюрьме - там, чем на свободе здесь? И действительно ли я
здесь - на свободе?
Русла нет. А река без русла разве свободна? Она плещется и разливает
свои воды, где и не нужно. Даже реке необходимо русло. А изгнанническая
жизнь даже и не река в разливе: много беднее, гораздо менее в ней красоты и
содержания.
К чему же мне прильнуть? Я поэт и человек. Нет мне места, как человеку
и поэту. Сколько бы литературных достоинств ни было в моем творчестве, оно
не нужно, если я не в близости с той или иной политической группой, а
возможности печататься находятся в руках тех или иных политических групп.
Когда в 1920-м году, в Москве, меня по причине некоего ложного доноса,
будто я в стихах, где-то напечатанных, восхвалял Деникина, пригласили
вежливенько в Чека и между прочим дама-следователь вопросила меня: "К какой
политической партии вы принадлежите?" - я ответил кратко: "Поэт".
Это не был ответ экстравагантный. Это был простой возглас сердца. Да
убирайтесь вы от меня к черту, все политические души, смотрящие на мир с
политической точки зрения, не видящие, что мир больше и шире, чем говорит
ваша политическая машина, которая своим однообразным в разнообразии
скрипущим треском и шумом свидетельствует, что гармония мира вам чужда и вы
бессильны овладеть творящими силами жизни. Мне с политическими партиями
делать нечего, каковы бы они ни были, коммунистические, монархические,
гомеопатически-социалистические, то бишь, кадетские, и прочая, и прочая. Я
человек и поэт, и потому на ваших праздниках и в сплетениях ваших немногих,
но существующих возможностей и удобств - мне нет места. Иногда что-то из
моих слов и настроений случайно подойдет для того или иного печатного
органа. Тогда меня печатают. Потом, как бы ни было дорого моей душе то или
иное художественное мое достижение, я после долгой литературной дороги, я,
слышавший много раз приветственные слова от самых высоких душ разных стран
земного шара, вижу от политического редактора; литературного журнала такое
отношение к себе, которое трогательно напоминает мне дни моей юности, когда
солидные московские либералы находили, что я не лишен дарования и подаю
надежды.
Не должно думать, что эти слова мои свидетельствуют о моем унижении.
Нет, мне кажется, что тут унижен кто-то другой, тут в поношении нечто совсем
иное, и в таком поношении, что если об этом думать не поверхностно, можно
придти в ужас. Без преувеличения и без преуменьшения, я слишком хорошо знаю,
кто я. Мое, за всю жизнь отъединенное, внутреннее устремление дает мне
возможность спокойно говорить о себе, как о третьем лице, и на примере этого
третьего лица указать на вопиющую чудовищность некоторой неправды, которой
быть не должно. И вот я свидетельствую, что, если в Москве, в течение трех
лет, 1918-1920, я задыхался от невозможности быть собой и говорить полным
голосом, я задыхаюсь от того же и здесь, в русском и французском Париже, по
соседству с русским и немецким Берлином и людоедски-своекорыстным английским
Лондоном.
Говорить все, что думаешь и чувствуешь до конца, - или не говорить
вовсе. Говорить только часть - или не говорить вовсе, это для меня означает,
равно, пытку и душевное унижение. И я еще не смогу утверждать, что не
-говорить вовсе, по существу, хуже, чем говорить часть. Ибо, когда молчишь,
в этом может быть, от умения по-настоящему молчать, странный душевный крик,
который слышен даже разбойнику, слышен и действует. А когда говоришь лишь
часть, невольно искажаешь правду, невольно рисуешь искаженное изображение,
невольно и преступно лжешь. Это не всегда, конечно, но так бывает. И в жизни
без русла бывает слишком-слишком часто.
Зачем я все это говорю? Не зачем, а почему? Потому что, когда человеку
очень трудно, он может вздохнуть и даже, хоть бы он был выносливый и
сильный, застонать.
Я за всю жизнь убил одну только птицу. В гимназические дни однажды у
себя в саду застрелил из ружья певчего дрозда на рябиновой ветке. Мне до сих
пор тяжело вспомнить об этом преступлении. Я живу сейчас в мире, который,
грубо захмелев от преступно излитой им несчитанной крови, только и делает,
что брызжет на душу грязью и кровью и слепо убивает певчих птиц.


ПРИМЕЧАНИЯ

Очерк написан в 1923 г., печатается по книге К. Бальмонта "Где мой
дом?" /Прага, 1924/. Уехал из Москвы - Бальмонт уехал за границу по
командировке в июне 1920 г. Три женские существа - третья жена Бальмонта
Елена Константиновна Цветковская, их дочь Мирра и друг семьи Анна Николаевна
Иванова /"Нюша"/. Кусевицкий - см. примеч. к стих-нию "С. А. Кусевицкому,
играющему на контрабасе". Ревель - название Таллинна в дореволюционное
время.

Год: 1923




Источник:


Страницы: (4)

Отдельные страницы

Перейти к титульному листу

Версия для печати

Тем временем:

...

Лисео

Скажи сейчас.

Турин

Нет, придержу
Свое открытие в секрете.

Лисео

Дурак!

Турин

Изволите сердиться?

Лисео

Кто строит из еды секрет?

Турин

Иной, услышав мой ответ,
Способен был бы оскорбиться.

Лисео

Названье блюда, дурачина,
Лишь возбуждает аппетит.

Турин

Так знайте...

Лисео

Говори!.. Молчит!
Ну? Ну?

Турин

Холодная свинина.

Лисео

Названья нету благородней!
Приятность, звучность, сила в нем.
Итак, я вижу, не умрем
Голодной смертью мы сегодня.
А что добавим мы к свинине?

Турин

Кувшин вина.

Лисео

Да это - пир!
А если здесь найдется сыр -
Чего еще желать мужчине?

Турин

Ай-ай! Еда у жениха
Должна быть на последнем месте.

Лисео

Пока не прибыл я к невесте,
В чревоугодье нет греха.

Турин

Там сыты будем ли, - Бог весть...

   






© 2003-2018 Rulib.NET
Координатор проекта: Российская Литературная Сеть, Администратор сайта: . Сайт работает под управлением системы "Электронный Библиотекарь" 4.7

Правовая информация: если Вы являетесь автором и/или правообладателем любых из представленных на страницах нашей библиотеки произведений, и возражаете против их нахождения в открытом доступе - сообщите нам по адресу и мы немедленно удалим указанные работы.

Администратор сайта и координатор проекта не несут ответственности за содержание рекламных материалов и информации, размещаемой посетителями, однако принимают все необходимые и достаточные меры для контроля. Перепечатка материалов сервера возможна лишь при обязательном условии ссылки на ресурс https://balmont.net.ru/, с указанием автора материала и уведомлением администрации ресурса о дате и месте размещения.


При поддержке ""