Другие книги автора:

«Переводы Шелли. Стихотворения»

«Проза. Из записной книжки»

«Переводы Кальдерона. Волшебный маг»

«Проза. На заре»

«Переводы Кальдерона. Любовь после смерти»

Все книги


Ваши закладки:

Обратите внимание: для Вашего удобства на сайте функционирует уникальная система установки «закладок» в книгах. Все книги автоматически «запоминают» последнюю прочтённую Вами страницу, и при следующем посещении предлагают начать чтение именно с неё.

Проза. Волга




Константин Бальмонт

Волга


Души из влаги воскуряются.
Гераклит

По Гераклиту, в духовном мире являющаяся триада, - Жизнь, Сон, Смерть,
- дополняются в мире телесном соответственно троичностью, - Огонь, Вода,
Земля. Огонь - вечно живой, Земля - смертное успокоение, Сон - Вода, Влага -
Дремота. Но из влаги восходит воскурение, дымится пар, воспаряются тучки,
собирается гроза, в грозе откровение огня, круговращение живой жизни, из
влажных волн дремоты воскуряются вещие сны, на зыби сна - сновидения,
обручающие нас с Вечностью. В Океане ли, в море ли, в серебряном ли озере, в
водопаде ли, чья влага поет бурный стих красоте движения, в дожде ли, поющем
о том же и о большем, в размерном ли ходе широкой реки, зовущей к
строительству жизни, в журчанье ли малого ручья, будящего в сердце нежность,
в капельке ли росы, безгласно рассказывающей о таинствах ночи и рождении
зорь, в красивом ли алмазе слезы, засветившейся, но не упавшей, лишь
загоревшейся в нежном взоре, оттого, что в сердце загорелась любовь, - где
бы ни возникла влага, с нею возникает духовное красноречие. Оттого так любят
влагу - народная песня, народное слово поговорки, мудрое слово солнцеокого
мыслителя. Вода - зеркало красоты, вечно созидающейся в нашей неистощимой,
неисчерпаемой Вселенной. И слава той стране, которая нашла для своего лика
могучую реку. Нет Египта без Нила, нет Индии без Ганга, есть в ряду
величайших прекраснейших стран Россия, потому что у нее есть Волга.
Я не сразу узнал в своей жизни Волгу. Но, будучи путешественником по
своей природе, уже во второе свое путешествие я видел такую Волгу, которая,
в разливе там, у Каспия, неотличима по многоводности от моря.
Первое мое путешествие, - если простая поездка по родной губернии может
быть этим словом названа, - было тотчас по окончании гимназии, в 1886-ом
году. Мой приятель, земский технолог В. Ф. Свирский, которому поручено было
произвести ревизию заводов Владимирской губернии, предложил мне объехать с
ним в земской таратайке несколько уездов, и я с восторгом принял
предложение. Мы объехали уезды Шуйский, Суздальский, Меленковский,
Муромский. Это было первое мое настоящее прикосновение к разным ликам
чарующей природы России, и когда в Муроме я проходил по улице, мне казалось,
что я прохожу по Былине, и когда я купался в Оке, мне хотелось уплыть до
Волги и до Каспия. Так оно и случилось немного позже, но не по Оке я туда
уплыл, а по реке еще более примечательной и глубокой, называющейся любовью.
Мне еще не было 22-х лет, когда я, бросив университет, в 1889-м году
женился на красивой девушке, и мы уехали ранней весной, вернее в конце зимы,
на Кавказ, в Кабардинскую область, а оттуда по Военно-Грузинской дороге в
благословенный Тифлис и в Закавказье. Когда же мы решили вернуться домой, мы
переплыли Каспий и поехали до Костромы по Волге, а Волга была в разливе, и
такой реки, ни до, ни после, я никогда не видал. Быть может, только Амур,
когда он в Хабаровске ломает лед и воздвигает из него высокие пирамиды, дает
равноценное ощущение речной мощи. Но, когда проезжаешь в парусной ладье
Нильские пороги, около храма Филэ, хоть и чувствуешь, что утонуть совсем не
невозможно, все же для того, кто видел Волгу в разливе, Нильские пороги
кажутся забавной шуткой.
Но сила Волги, пожалуй, не в этом. Она в том, что скажешь "Волга", - и
вот уже русское сердце плывет в неоглядности. Что такое Волга, мы не знаем,
- Волога ли она то есть Влага, или Воля, или что еще. Но в пяти звуках этого
слова для русского чувства столько значений, внушений воспоминаний и надежд,
что сосчитать их нельзя. Мы любим нашу Москву и Московию, но от московской
тесноты мы всегда уходили на Волгу. Мы любим наше строительство но мы любим
также и дикое поле, где хорошо разметаться нашему степному беспреградному
нраву на все четыре стороны мира. Откуда бы взяла свою единственную силу
наша разливная народная песня, если бы не было у нас Волги, в дополнение к
нашим утробным земным просторам? Откуда бы взяла свое разливное серебро наша
русская речь, самый полнозвучный из языков, если бы Волга не пролилась в эту
речь своим вольным многоводьем, по руслу боевых наших, вечно ищущих, вечно
жаждущих столетий?

Пели мы Шат-Реку.
Уж и что я вам, братья, сегодня реку, -
Не ходите вы, братья, на Шат-Реку.
Глубока та река, шатоватая,
Плутовата она, вороватая.
И сшибает она с ума-разума,
Подойдешь к ней, - судьба твоя сказана.
Подойдешь, изопьешь, зашатаешься,
По прибрежной глуши нагуляешься.
Опьянит она зыбью глубокою,
Завлечет шелестящей осокою.
Не ходите вы к ней, не пленяйтесь вы ей,
А уж если пошел, так себя не жалей.
Загляни, потони, значит, так суждено,
Не видать с берегов, что скрывает там дно.
Пели мы и Сладим-Реку.
Течет она, течет она,
Река Сладим течет.
Как сладость сна, идет весна,
Утрачен веснам счет.
Разъялся лед, нежна тоска,
Ключ Бездны заиграл.
Помчала всех Сладим-Река,
Белеет влажный вал.
Он хлещет всех, нас всех он взял,
Мы все в огне скользим.
Он мечет, крутит, пьяный вал,
Течет Река Сладим.

Не волны ли это все одного и того же могучего потока, который совпал
своим руслом, усеянным жемчугами и шуршащим бисером, с глубоким руслом нашей
таинственной русской души, которая сама себя никогда не понимает в своих
безграничных порывах, но по которой, когда они сама себя растерзала и
разметала, стали учиться мудрости все страны мира и ждут, чем себя еще явит
эта безрассудная душа, слепая душа и всезрячая, с потемневшими зрачками, в
себе укачавшими и Солнце, и Луну?
В древности Волгу звали Ра. В позднейшие века ее звали Атэль.
По-египетски Ра значит Солнце. По-мексикански Атль значит вода. Не
любопытные ли это совпадения и нет ли в них какого-нибудь тайного смысла,
нам не видного, но Волгу нашу обогащающего?
Поэты и дети любят светлые раковины. Я тут во славу Волги бросил
несколько светящихся ракушек.
Поэты и дети любят самый скромный цветочек, посеребренный каплей
утренней росы. В наши черные дни капля серебряной росы не только прикраса,
но и великое знамение. И вот мой скромный цветок, сорванный памятью там, где
синеют, говоря о воле, Жигули.

Семьюдесятью горлами
В то море, во Хвалынское,
Втекает Волга водная,
Что с капли зачалась.
Семьюдесятью ветками
Древа в лесу могучие
До неба умудряются,
Да небо не про нас.
По небу только молнии
Прорвутся и сокроются,
По небу только с тучами
Проносятся орлы.
А мы с землею связаны
Семьюдесятью связями,
И лишь слезой любовною
Как дым взойдем из мглы.

21 июля 1927 г.


ПРИМЕЧАНИЯ

Очерк впервые опубликован в рижском журн. "Перезвоны" /1927, Ќ 7/.
Печатается по тексту журн. "Волга" /1988. Ќ 5/. Гераклит - древнегреческий
философ-диалектик /конец VI - начало V вв. до н. э./. ...женился на красивой
девушке - первая жена Бальмонта Л. М. Гарелина.

Год: 1927



Оригинальный текст книги: .


Страницы: (3)

Отдельные страницы

Перейти к титульному листу

Тем временем:

... Ты, видно, очень удивлена,
Гунхильд.
Фру Боркман (неподвижно стоит между канапе и столом, упершись кончиками
пальцев в скатерть). Ты не ошиблась? Управляющий живет ведь в соседнем
флигеле, как тебе известно.
Элла Рентхейм. Сегодня мне надо поговорить не с управляющим.
Фру Боркман. Так тебе нужно что-нибудь от меня?
Элла Рентхейм. Да. Мне надо поговорить с тобой.
Фру Боркман (выходя на середину комнаты). Ну, так присядь.
Элла Рентхейм. Благодарю. Мне нетрудно и постоять.
Фру Боркман. Как хочешь. Но хоть расстегни пальто.
Элла Рентхейм (расстегивая пальто). Правда, здесь ужасно жарко...
Фру Боркман. Я вечно зябну.
Элла Рентхейм (стоит с полминуты молча, опираясь руками о спинку кресла
и глядя на сестру). Да, Гунхильд... вот уже скоро восемь лет, как мы не
видались.
Фру Боркман (холодно). Во всяком случае, не разговаривали.
Элла Рентхейм. Вернее, не разговаривали, да. Видеть-то ты меня, верно,
видела иногда... в мои ежегодные наезды к управляющему.

Фру Боркман. Раз или два, кажется
Элла Рентхейм. И я несколько раз видела тебя, мельком. В этом окне.
Фру Боркман. Значит, за занавесками. У тебя хорошие глаза. (Жестко и
резко.) А разговаривали мы в последний раз здесь, в комнате у меня...
Элла Рентхейм (как бы избегая продолжения разговора). Да, да, помню,
Гунхильд!
Фру Боркман. За неделю до... до того, как его выпустили.
Элла Рентхейм (делая несколько шагов в глубь комнаты). Ах, не касайся
этого!
Фру Боркман (твердо, но глухо). За неделю до того, как... директор
банка вышел опять на волю.
Элла Рентхейм (делает шаг вперед). Да, да, да! Мне-то не забыть этого
часа! Но слишком тяжело вспоминать об этом... Стоит остановиться мыслью хоть
на минуту... О-о!
Фру Боркман (глухо). А мысли все-таки ничего другого и знать не хотят!
(С. внезапным порывом, всплеснув руками.) Нет, не понимаю! Никогда в жизни
не пойму! Как могло все это, весь этот ужас обрушиться на одну семью! И
подумать - на нашу семью! На такую аристократическую семью, как наша!
Подумать, что все это должно было обрушиться именно на нее!
Элла Рентхейм...